Ростовский Михаил
Стихийная кампания безудержного запретительства способна истощить жизненные силы общества и государства
«Свобода лучше, чем несвобода» — эти впервые произнесенные в 2008 году слова Дмитрия Медведева остаются, на мой взгляд, лучшими в политическом наследии экс-президента РФ. Лучшими, но уже не совсем соответствующими тому, что на немецком языке называется zeitgeist — духу времени. Эпоха, когда Дмитрий Анатольевич числился главой российского государства, была временем репетиционного этапа новой «холодной войны» между Россией и Западом. В том же 2008-м страны НАТО в лице своего «уполномоченного агента» Михаила Саакашвили попробовали Россию на прочность, получили отпор, жутко удивились, начали было грозить Москве «страшными санкциями», но быстро передумали, сдали назад и вернулись к business as usual.
Современная эпоха — время, когда business as usual давно уже нет и еще долго не будет — если когда-нибудь будет вообще. И это делает системообразующим принципом жизни российского государства и его граждан каждодневный выбор между двумя одинаково необходимыми ценностями — свободой и безопасностью.
Куда мы «прилетели»
В конце 60-х — начале 70-х годов ХХ века, заходя на борт самолета, американский авиапассажир мог с весьма высокой вероятностью в финале полета оказаться не в своем официальном пункте назначения, а в столице страны, с которой у США не было даже дипломатических отношений, —Гаване. В своей книге «Турбулентные небеса» американский автор и ученый Томас Хеппенхеймер так описывает тогдашние порядки (или, вернее, беспорядки) в американской авиации:
«В феврале 1968 года плотину прорвало. Находящийся в розыске за кражу денег, предназначенных для выплаты заработной платы, человек угнал самолет DC-8 авиакомпании Delta на Кубу и скоро обнаружил, что он запустил тенденцию.
В том же самом году было семнадцать попыток угона самолетов, тринадцать из которых оказались успешными. В следующем году счет был тридцать три из сорока. Формально авиасообщения с Гаваной не было. Но Федеральная авиационная администрация организовала радарное покрытие и связь, а пилоты начали носить с собой схемы приземления в аэропорту имени Хосе Марти. Кастро тем временем обнаружил, что большинство из угонщиков были неудачниками и преступниками, а не социалистическими героями, и отправлял их в тюрьму или на рубку сахарного тростника».
Звучит как сюжет водевиля. Но у этого «водевиля» была и своя темная сторона — разгул воздушного терроризма. Особенно горячим в этом плане выдался, например, сентябрь 1970 года. 6 сентября боевики угнали в разных районах мира сразу четыре больших самолета ведущих авиакомпаний. 9 сентября — еще одна успешная попытка угона. 12 сентября — целенаправленное уничтожение террористами трех из угнанных самолетов на аэродроме в Иордании.
Тем временем в Советском Союзе тоже множилось количество террористических атак на авиационный транспорт. Выдержка из книги Дмитрия Соболева «История советской гражданской авиации»:
«2 ноября 1973 года Як-40 выполнял пассажирский рейс из Москвы в Брянск. На борту 28 пассажиров. Среди них было четверо молодых людей… Из сообщений радиостанции «Голос Америки» они узнали, что два жителя Чехословакии, захватив самолет и угрожая убить заложников, сумели получить миллион долларов и разрешение вылететь на Запад. Наши заговорщики решили действовать так же. Примерно за десять минут до посадки они достали из багажного отделения два охотничьих ружья и обрез, которые беспрепятственно пронесли на борт в аэропорту «Быково», в полете взяли пассажиров «на мушку» и попытались проникнуть в кабину пилотов».
Стоп, а почему «беспрепятственно»? С современной точки зрения, скрытный пронос такого крупного и заметного оружия на борт самолета выглядит как нечто невообразимое. Но в этом-то все и дело: у будущих террористов, которых в финале этой истории удалось обезвредить во время штурма самолета во «Внуково», не было особой необходимости скрытничать. С момента зарождения гражданской авиации и до первой половины 70-х годов во всем мире действовал принцип «презумпции добропорядочности» авиапассажира. Системы контроля безопасности и досмотра перед посадкой на борт воздушного судна просто не существовало. Это та самая «свобода», которая в данном случае оказалась сильно хуже «несвободы» и которой пришлось пожертвовать ради обеспечения безопасности. И кто, находясь в здравом уме, скажет, что такой выбор был неправильным?
Любому уважающему себя и своих граждан современному государству приходится постоянно искать самый актуальный в данный момент баланс между свободой и безопасностью. И в периоды, когда страна находится в состоянии экзистенциального или даже просто серьезного военного конфликта, такой баланс неминуемо сдвигается в сторону ограничения гражданских свобод, в сторону определенных запретов. По-другому быть просто не может — или, по меньшей мере, не должно быть, если государство хочет победить и сделать все для достижения такой победы.
В английском языке есть слово front — линия боевого разграничения — и есть понятие home front — «внутренний фронт». Очень яркий термин, гораздо более яркий и четкий, чем привычное нам слово «тыл». Как очень правильно сформулировали англичане, то, что называем тылом, на самом деле еще одна линия фронта — пусть более комфортная и безопасная, чем собственно фронт. И смысл этого вывода состоит вовсе не в том, чтобы преуменьшить значение ратного труда бойцов на передовой. Этот смысл — в том, что если home front в силу каких-либо причин — политических, экономических, идеологических, социальных — проваливается, то бойцы на передовой фактически получают удар ножом в спину.
Для нашей страны это вовсе не теоретическая концепция, а основополагающее, поворотное событие в истории России ХХ века. В ходе Первой мировой войны Российская империя не потерпела военного поражения. Поражение пришло изнутри — с «внутреннего фронта». Несущий каркас государства в силу целого комплекса причин не справился с давлением и вызовами военного времени, начал разлагаться, а потом и вовсе рухнул. Это, в свою очередь, и предопределило то, что страна потеряла способность поддерживать свою армию на фронте и стала легкой добычей для иностранных держав — и своих официальных врагов, и своих формальных «союзников».
Этот факт носит общеизвестный характер — но вот его внутреннее содержательное наполнение отнюдь не общеизвестно и отнюдь не однозначно. Напрашивающийся вывод о том, что Николай II был слабаком, который не вводил нужного количества запретов, является не просто поверхностным, а глубоко ложным. Запретов и карательных мер как раз было вполне достаточно. И многие из них внесли очень весомую лепту в разрушение государства. В начале Первой мировой войны, будучи известным сторонником здорового образа жизни, император настоял на введении в стране «сухого закона» и начал демонстративно употреблять квас на официальных мероприятиях. В момент, который потребовал от государства наивысшего напряжения всех его сил, страна в один миг лишилась как минимум пятой части доходов своего бюджета. Несколько сотен тысяч рабочих спиртовых заводов также в один миг лишились работы.
Воюющая с исключительно сильным противником страна столкнулась со всеми «прелестями», которые хорошо знакомы тем, кто помнит деяния еще одного «сторонника здорового образа жизни» — Михаила Горбачева: ростом самогоноварения и наркомании. Впрочем, негативный социальный эффект от антиалкогольных мер Николая II был даже более масштабным, чем от антиалкогольных мер Михаила Сергеевича: «сухой закон» последнего царя предусматривал исключения для господствующих классов, которые могли позволить себе «рестораны первого разряда».
Еще более сильным в последние годы правления Николая II было наступление на гражданские и политические права жителей страны. Мы очень плохо знаем свою историю. Даже многие образованные люди считают депортации целых национальных групп чисто сталинским «изобретением». Однако массовые депортации из прифронтовых регионов подозревавшихся в нелояльности национальных групп стали широко практиковаться в России Николая II вскоре после начала Первой мировой войны. Эти карательные меры затронули сотни тысяч людей, принесли им неизмеримые страдания и вдобавок создали дополнительную нагрузку на системы транспорта и снабжения в момент, когда нагрузка на все эти системы и без того была колоссальной. И это я еще ничего не говорю о политических и моральных последствиях описанных выше действий. В период, когда стране требовалось сплочение, власть сама разрушала это сплочение, создавала и множила очаги недовольства и ненависти.
Выводы напрашиваются сами собой. Карательные меры и запреты не могут быть самоцелью. Запреты не должны вводиться «на автомате», по принципу «в военное время надо везде закручивать гайки». Запреты должны быть тщательно продуманными и сто раз проверенными на предмет их реальной необходимости. Консолидация общества даже в военное время не может и не должна строиться на одних только запретах и ограничениях.
Открытие Антонио Грамши
Председатель Государственного совета одного уважаемого субъекта Российской Федерации выступает с инициативой ввести запрет на публичное воспроизведение «песен и иного творчества… граждан государств», которые «совершают в отношении России недружественные действия». Уважаемое общественное движение требует запретить продажу презервативов гражданам, которые состоят в законном браке. Один из высших руководителей российского парламента требует запретить чиновникам отдыхать за границей, мотивируя это несколько загадочно: «Кто-то увлекается. Понятно, чем это закончится». А вот видный представитель российского политологического сообщества, напротив, продвигает идею отмены одного запрета — конституционного запрета на введение в нашей стране государственной идеологии.
Владимир Путин в своих публичных выступлениях задает совсем другой вектор движения. Президент РФ на Международном форуме объединенных культур, Санкт-Петербург, 12 сентября этого года: «История доказывает: самые яркие периоды расцвета культур происходят во времена их активного взаимодействия с внешним миром. И наоборот, когда общество замыкается в себе и слепо, догматично верит в свою исключительность и превосходство над другими, наступает период духовного и интеллектуального кризиса, а следом — упадок культуры и стагнация, причем во всех сферах жизни. Мы должны стремиться к балансу между сохранением национальных ценностей и открытостью к тем влияниям, которые способствуют развитию и прогрессу».
Еще одно схожее по духу заявление ВВП. Выступление главы страны на Восточном экономическом форуме, Владивосток, 5 сентября 2025 года: «Замкнуться в какой-то собственной национальной скорлупе очень сложно и вредно, потому что это будет вести к понижению конкурентоспособности».
Хозяин Кремля высказывается очень ясно и четко. Но определенная часть российской политической элиты либо не считывает эти президентские сигналы, либо считает их нацеленными исключительно на создание внешнего эффекта. Идеи запретить все, всем и для всех являются сейчас в России последним писком политической моды. И эта ситуация очень вредна и опасна — вне зависимости от того, какой процент запретительных инициатив доходит (или не доходит) до стадии своего реального осуществления.
Положение дел, когда изо всех углов доносятся предложения в стиле «давайте запретим это, давайте запретим то, и это тоже» постепенно создает в стране особый эмоциональный и психологический фон, формирует предпосылки для постепенного и подспудного изменения нашего типа политической культуры. А это совсем не так безобидно, как может кому-то показаться на первый взгляд.
Энное количество лет тому назад я натолкнулся в органе британского истеблишмента газете The Times на статью, в которой продвигался крайне удивительный для российских граждан тезис: ХХ век завершился убедительной победой одного из подвидов марксизма.
Вот выдержка из этой самой статьи известного британского журналиста и консервативного мыслителя Тима Монтгомери:
«Несмотря на то что революционный марксизм умер, его попутчик, культурный марксизм, преуспел. Если искать в левом движении «непревзойденного героя», то есть все основания считать таковым Антонио Грамши. Этот итальянский политический теоретик считал, что в плане достижения целей социализма экономика гораздо менее важна, чем культура. Его целью была культурная гегемония. А его последователям было поручено проникнуть в газеты, сферу искусства и индустрию развлечений, церковь и, что имело самое важное стратегическое значение, школы и вузы.
Целью был медленный захват всех этих институтов для того, чтобы лишить легитимности ключевые убеждения правого движения. Успех последователей Грамши был экстраординарным. Правительственные учреждения, университеты, СМИ и другие «генераторы идей» до сих пор находятся под контролем людей, которые резко негативно относятся к религии, семье, в которой есть два родителя, национальному государству и частному предпринимательству».
Огромное спасибо Тиму Монтгомери за то, что он привлек мое внимание к фигуре Антонио Грамши. Но его оценку значения этой фигуры я считаю излишне узкой. С моей точки зрения, это значение выходит за рамки борьбы правых и левых. Активист итальянского левого движения первой половины ХХ века, Антонио Грамши был очень одаренным человеком с очень трудной судьбой. В 1926 году он по политическим обвинениям попал сначала в ссылку, а затем в тюрьму. Одиннадцать лет спустя его освободили. Но условия жизни в тюремной камере настолько сильно подорвали его здоровье, что он умер спустя всего несколько дней после освобождения. Тем не менее, именно находясь в этих условиях, Антонио Грамши создал главный труд своей жизни — «Тюремные тетради».
Читать эти «Тетради» тяжело. Уж слишком громоздким и даже кондовым языком они написаны. Но это точно тот случай, когда стоит сделать над собой усилие:
«Интеллектуалы служат «приказчиками» господствующей группы, используемыми для осуществления подчиненных функций социальной гегемонии и политического управления, а именно: 1) для обеспечения «спонтанного» согласия широких масс населения с тем направлением социальной жизни, которое задано основной господствующей группой… 2) для приведения в действие государственного аппарата принуждения, «законно» обеспечивающего дисциплину тех групп, которые не «выражают согласия» ни активно, ни пассивно».
Как мне представляется, это не просто «методичка» для левых о том, как им победить правых, как считает Тим Монтгомери. Это описание универсального политического механизма, который существовал задолго до рождения Антонио Грамши, в течение всего периода существования человечества. Грамши, с моей точки зрения, ничего не изобрел. Он объяснил, разобрал на составные элементы, подвел теоретическую базу под то, что на инстинктивном уровне было и без того понятно самым талантливым политическим игрокам всех времен и народов. Но не будем углубляться вглубь веков. Поговорим о современном, о том, что «болит».
Как получилось, что идеи «гендерного разнообразия» стали нормой на современном Западе? Как получилось, что даму, которая уверяет, что человек имеет полное право «идентифицировать себя как альпака», отправляют не в сумасшедший дом, а назначают заместителем министра здравоохранения? (Для тех, кто решил, что я ш
О проекте
Размещение рекламы
Карта портала
Корзина 
Распечатать
