Кто станет владельцем цифрового мира после большого обвала?

Аскерханов Кямиль 

В последних заявлениях Дональда Трампа и главы BlackRock Ларри Финка обнаруживается весьма любопытное противоречие, которое, на мой взгляд, следует рассматривать в контексте надвигающегося мирового финансового и структурного экономического кризиса. Причём происходящее всё больше напоминает процессы, предшествовавшие Великой депрессии 1929–1933 годов. 

14 октября Ларри Финк заявил, что замедление строительства центров обработки данных способно привести американскую экономику к рецессии. По его словам, слишком значительная часть нынешнего экономического роста США уже зависит от капитальных вложений в инфраструктуру искусственного интеллекта.
Спустя неделю Трамп выступил с требованием, чтобы новые гигантские ЦОДы самостоятельно обеспечивали себя электроэнергией, передавали излишки местным электросетям и даже выплачивали своеобразные дивиденды населению территорий, на которых они строятся.

Оба заявления заслуживают внимания. Но особенно интересно то, что глава крупнейшей инвестиционной компании мира фактически предупреждает политическую власть об ответственности за возможную остановку инвестиционного цикла. Иными словами, заранее обозначает обстоятельства, которые впоследствии можно будет объявить причиной экономического обвала. 

Возникает подозрение, что мы наблюдаем начало подготовки к распределению ответственности за будущий кризис. Хотя доказательств согласованного сценария пока нет, сама постановка вопроса со стороны Финка весьма показательна.
Напомню, что ещё в сентябре в своём материале «Энергия, деньги и безопасность: физический фундамент нового цифрового мира» я обращал внимание на принципиальное обстоятельство. Каким бы виртуальным ни представлялся нам новый технологический уклад, его существование полностью зависит от вполне материальных вещей: энергетики, вычислительной инфраструктуры, сырья и контроля над коммуникациями. Собственно, именно вокруг этих ресурсов и будет выстраиваться новая система экономической власти.
Теперь посмотрим, кто финансирует строительство этой инфраструктуры. 

В сентябре 2024 года BlackRock совместно с Microsoft и эмиратской MGX объявила о создании инвестиционного партнёрства с потенциалом привлечения до $100 млрд, включая долговое финансирование. Впоследствии к нему присоединился суверенный фонд Кувейта. А в июле нынешнего года консорциум с участием MGX и BlackRock завершил приобретение Aligned Data Centers — компании, стоимость бизнеса которой в рамках сделки оценивалась примерно в $40 млрд.

Параллельно Саудовская Аравия через свой государственный инвестиционный фонд PIF и компанию HUMAIN активно вкладывается в вычислительную инфраструктуру и партнёрства с американскими технологическими корпорациями. 

Таким образом, мы видим совершенно определённое направление движения капитала. Огромные финансовые ресурсы, накопленные нефтяными монархиями за предыдущие десятилетия, начинают участвовать в создании инфраструктуры нового технологического уклада. Часть этих средств направляется непосредственно в американскую экономику, часть — в связанные с американскими корпорациями проекты на территории самих монархий. 

И всё это происходит на фоне большой ближневосточной войны, разрушения привычной системы гарантий безопасности и нарастающих экономических проблем государств Персидского залива.

Я уже высказывал предположение, что происходящая на Ближнем Востоке дестабилизация и одновременное вовлечение капиталов монархий в американский технологический сектор могут оказаться взаимосвязанными процессами. Причём здесь возникает возможность масштабного перераспределения собственности, значительно выходящего за рамки самого региона. 

Теперь к этому предположению стоит добавить ещё один элемент — финансовый пузырь искусственного интеллекта.
В октябрьском докладе МВФ обращается внимание на крайне любопытную конструкцию финансирования ИИ. Всего четырнадцать крупных взаимосвязанных сделок, заключённых с 2023 года, включают около $300 млрд вложений в капитал, $650 млрд долгового финансирования и $1,4 трлн будущих обязательств по выручке. Компании инвестируют друг в друга, формируют взаимный спрос, обеспечивают финансирование партнёров и тем самым поддерживают стоимость всей конструкции.
Причём значительная часть нынешних оценок основана на ожидании будущей доходности, масштабы которой ещё предстоит подтвердить.

Здесь возникают параллели с предшествующими технологическими инвестиционными циклами, особенно с телекоммуникационным пузырём начала 2000-х годов. Тогда гигантские капиталы были потрачены на создание оптоволоконной инфраструктуры. После обвала многие компании обанкротились, финансовые инвесторы понесли колоссальные потери, но сами коммуникационные сети остались и впоследствии перешли к новым владельцам. 

Однако сейчас ставки значительно выше.
Представим, что раздуваемый технологический пузырь схлопывается одновременно с большим долговым кризисом, который вполне способен перерасти в структурную перестройку мировой экономики.
Акции технологических компаний обесцениваются, долговые обязательства становятся проблемными, инвестиционные фонды сталкиваются с необходимостью реструктуризации активов. Иностранные инвесторы, включая монархии Персидского залива, несут огромные потери.

Но построенная на их деньги инфраструктура продолжает существовать. Электростанции, энергетические сети, дата-центры, земельные участки, системы связи и другие материальные активы никуда не исчезают.
И здесь возникает вопрос, который, возможно, окажется главным: кому всё это будет принадлежать после кризиса?
Моё предположение состоит в том, что значительная часть этой инфраструктуры в конечном счёте может оказаться под государственным контролем, причём процесс её перехода вполне способен принять форму прямой или косвенной национализации. 

Обратимся к истории. 

После обвала 1929 года и последовавшего банковского кризиса американская экономическая система подверглась радикальной перестройке. Государство стало значительно активнее вмешиваться в хозяйственные процессы. В 1933 году администрация Рузвельта создала Tennessee Valley Authority — государственную корпорацию, занимавшуюся развитием энергетики и инфраструктуры целого региона.

При этом вовсе не следует представлять Новый курс Рузвельта как всеобщую национализацию американской экономики. Тогда возникла новая модель взаимодействия государства, финансового капитала и промышленности, сопровождавшаяся существенным изменением отношений собственности и государственного регулирования. 

Более близкий механизм мы наблюдали в 2008–2009 годах, когда ради спасения системообразующих компаний американское государство приобретало крупные пакеты акций AIG и General Motors. 

Нечто подобное, но уже в значительно более широком масштабе, вполне может повториться в ходе нового кризиса.
Достаточно представить ситуацию, при которой обанкротившиеся частные операторы ЦОДов оказываются неспособны поддерживать работу инфраструктуры, обеспечивающей функционирование финансовой системы, государственного управления, оборонного комплекса и цифровых коммуникаций.

Государство вынуждено вмешаться. Сначала через гарантии, чрезвычайное финансирование и реструктуризацию долгов. Затем через приобретение контрольных пакетов, создание специальных государственных операторов или непосредственный переход стратегических объектов в государственную собственность. 

Разумеется, национализация далеко не единственный вариант. Часть собственности может достаться кредиторам или крупнейшим финансовым группам, располагающим ликвидностью. Но чем глубже окажется кризис и чем выше будет стратегическое значение инфраструктуры, тем больше оснований ожидать государственного вмешательства. 

И тут мы возвращаемся к нефтяным монархиям.

Их капиталы активно участвуют в строительстве цифровой инфраструктуры, затем финансовый обвал приводит к резкому снижению стоимости вложений. Одновременно война и экономическая дестабилизация Ближнего Востока вынуждают правительства этих стран расходовать резервы для поддержания внутренней устойчивости. 

В такой ситуации возникает опасность вынужденной продажи активов, утраты контроля над инвестиционными проектами и перераспределения собственности в пользу более устойчивых финансовых и государственных структур.
Причём для реализации подобного сценария даже необязательно сознательно организовывать обвал. Достаточно сформировать чрезмерно закредитованную инвестиционную систему, которая окажется неустойчивой к изменению стоимости денег и сокращению ожидаемых доходов.

Хотя гипотезу о намеренном создании подобной конструкции для последующего изъятия иностранного капитала я бы тоже пока не отбрасывал. Её необходимо проверять через структуру конкретных сделок, распределение финансовых рисков и условия перехода собственности при реструктуризации долгов. 

Есть и ещё одно обстоятельство. 

Великая депрессия завершилась глубокой трансформацией мировой экономической системы, усилением роли государства и изменением международных денежных отношений. Нынешний кризис способен сопровождаться переходом к новому финансовому устройству, включая цифровые расчёты, токенизацию активов и формирование крупных валютно-экономических зон.
А цифровые деньги, вычислительные мощности и энергетическая инфраструктура связаны между собой гораздо теснее, чем это может показаться на первый взгляд.

Поэтому возможная национализация инфраструктуры искусственного интеллекта способна стать одним из инструментов формирования новой экономической архитектуры.
И вот здесь заявления Трампа и Финка приобретают дополнительный смысл. Первый фактически формулирует требования политической власти к создаваемой инфраструктуре. Второй предупреждает о катастрофических последствиях ограничения частного инвестиционного цикла.
Возможно, перед нами проявляется противоречие между финансовыми группами, заинтересованными в продолжении капитальных вложений, и государством, которому предстоит обеспечивать устойчивость всей конструкции.

Главная интрига заключается в том, что создание материального фундамента нового цифрового мира сегодня финансируется частным и международным капиталом, включая накопления нефтяных монархий, а после большого финансового кризиса контроль над ним может перейти к совершенно другим собственникам.

И если эта гипотеза окажется верной, то происходящее следует рассматривать в историческом масштабе перехода от экономической системы 1920-х годов к послевоенному порядку.

Вопрос лишь в том, кто оплачивает строительство будущего мира, кто понесёт убытки при разрушении нынешней финансовой конструкции и, наконец, кто получит право распоряжаться созданной инфраструктурой после большого обвала.

Возможно, именно ради ответа на последний вопрос и стоит внимательно наблюдать за тем, куда сегодня направляются триллионы долларов мирового капитала.